Вход
«Мой выбор – жить»

«Мой выбор – жить»

Истории

О мечте, смерти и вере

Фотографии Дарьи Верзиловой и из архива героини

17 сентября 1999 года томское Радио-дайджест-FM отмечало свой первый день рождения. За это время радиостанция стала самой популярной в городе: качественная музыка, умные передачи, интересные акции. Одна из них — юбилейный эфир в воздухе из корзины воздушного шара — была запланирована на этот день.

Когда шар оторвался от земли, в корзине было шесть человек: Юля Козырева, директор по рекламе, Яна Жукова, журналист приглашённого на праздник журнала «Птюч», Леша Компас-Врубель, крутой DJ, один из основателей диджеевского движения на постсоветском пространстве,  два пилота и Олеся Евдокимова. Олеси и Юли на воздушном шаре не должно было быть, но полетели именно они. 

О том, что было до и после этого рокового дня, о клинической смерти и невероятном желании жить Олеся Евдокимова рассказала журналу «Птица».

В Казахстане есть городок Зыряновск, где родилась Олеся. Бабушка рассказывала ей, что когда-то прадед девочки в шестом поколении пришёл в эти места, женился на полячке и основал большую деревню Солдатово. Она и сегодня существует. Прозвали его Егор Солдатов. Он был китайцем — возможно, дезертиром.

Может быть, именно поэтому маленькая Олеся пыталась есть столовыми приборами, как палочками, упорно переворачивая вилку и ложку вверх ногами, не подозревая, что существуют страны, в которых люди едят только таким способом.

Может быть, поэтому, когда ей было девять лет, она практически измором взяла Сан Саныча, тренера полуподпольной секции карате. Какое мужское сердце выдержит, когда девчонка упорно, изо дня в день приходит под окна тренировочного зала в течение двух недель.

Может быть, поэтому долгое время у неё было только два кумира — Брюс Ли и Виктор Цой, а мальчишки прозвали её Брюс Ли Евдокимова.

Ещё в школе Олеся хотела стать журналистом. И, окончив её, отправилась в Томск — поступать на факультет журналистики Томского государственного университета. Но сразу поступить не получилось. Слишком разные программы обучения, особенно по литературе, были в России и Казахстане. Пришлось ещё год усиленно заниматься, и, не добрав одного балла для очного обучения, Олеся стала студенткой заочного отделения.

— Общежитие заочникам не давали, жить было негде, денег тоже не было, — рассказывает Олеся. — Мама нас растила одна, меня и моего младшего брата. Жили мы всегда очень и очень скромно, семья помочь мне не могла. И я пошла учиться в парикмахерское училище — его студентам давали общагу. За девчонками, с которыми я жила в одной комнате этой общаги, мне было интересно наблюдать, как учёному за необычным явлением. Я правильным ребёнком была в плане водки, курения, наркотиков. Наверное, меня спорт спас. Когда все мои дворовые друзья стали бухать или колоться, дружба наша закончилась. Половины из них уже нет в живых. В свои 18 лет я водку не пробовала ни разу. И общага наша была непривычной для меня средой, в которой пришлось существовать.

Помню, почитала Гомера и спать легла. Проснулась от холода. Вижу открытое окно и две задницы в нём: Наташкину, побольше, и поменьше Светкину. «Задницы» что-то бурно обсуждали. Замечаю, что к батарее привязан пожарный шланг, и понимаю, что они спорят, кто полезет по нему за водкой. В общежитиях же в полночь двери на засов закрываются — ни зайти, ни выйти. В итоге Света спустилась, а вот Наташу шланг не выдержал. Это было как в замедленном кино: Наташина голова исчезла в ночном оконном проеме, и я увидела, как в это момент шланг начал развязываться. Потом секунды тишины. Потом звук шлепка и крик: «Мамочки, как больно!». Тогда Наташа сломала обе пятки и передвигалась по общаге с помощью двух табуреток.

Конечно, после этого случая Света с Наташей пить не перестали и как-то разбили зеркало в общем коридоре. Потом к нам в комнату пришла заместитель директора училища, весомая такая женщина-гренадёр, и очень долго, злобно, громко и надрывно голосила по этому поводу. Я не обращала внимания, читала. Но на фразе «Кобылы здоровые!» не выдержала и спросила, смотрела ли она на себя в зеркало, потому что это спорный вопрос — кто из нас здоровая кобыла. И что во мне, например, 49 килограммов. После этого за вопиющую грубость меня из училища благополучно отчислили и из общежития выгнали.

В тот день, когда Олеся думала, где же теперь жить, совершенно случайно ей пришло письмо от подруги — назовём её N. Она писала, что живёт в Каргаске, посёлке городского типа на севере Томской области, работает на телевидении, и приглашала Олесю приехать к ней, и что вдвоём точно будет нескучно. Олеся так и сделала.

N была девушкой красивой, и когда-то Олеся ей очень помогла. N встречалась с бандитом, который убил милиционера и был в бегах, и за ней велось постоянное наблюдение. Такая вот романтика времени. По иронии судьбы, N в то время тоже жить негде было. Олеся договорилась с комендантшей общежития, и на какое-то время N поселилась в их комнате, под окнами которой постоянно дежурили люди в штатском. Люди были одни и те же и легко узнаваемые. Как-то возлюбленный N назначил ей свидание, и тогда Олеся, несмотря на то, что была на два размера меньше своей подруги, надела её дубленку, шапку и целый день бродила по Томску, водя за собой сыщиков. А у N было счастье. О том, что Олесю выгнали, N, конечно, не знала, но её письмо пришло вовремя, не бывает случайностей в этой жизни.

Олеся приехала в Каргасок 23 февраля, а 1 марта уже работала в местной газете. И там же за один день вместо казахского удостоверения получила паспорт гражданина Российской Федерации. Полтора года жизни в Каргаске были вполне благополучными. Но потом N и Олеся решили съездить в Москву, которой тогда исполнялось 850 лет. Насобирали денег на поездку, но N так в столицу и не поехала, а Олеся заодно и в Санкт-Петербург заглянула. И после возвращения в Каргасок ей стало там очень скучно.

— Я уволилась из газеты и снова вернулась в Томск. Устроилась на Радио-дайджест-FM менеджером по рекламе. Опыта было ноль, но сразу стало получаться, и работа очень нравилась, и люди, которые там работали. Всё складывалось отлично, — вспоминает Олеся. — 17 сентября 1999 года нашему радио исполнялся год. И мы придумали акцию — вести эфир в воздухе. На воздушном шаре. Ведущим эфира должен был быть Дима Воронин. Я, Юля Козырева и Дима были маленькой командой. На переговоры часто ходили втроём, Димка очаровывал секретарш, а мы с Юлей общались с потенциальными рекламодателями. Потом Дима решил за мной поухаживать, а Юля, она нам как мама была, сказала: «Если серьёзно это у тебя — давай, если нет — не трогай Олеську!». Они даже ссорились по этому поводу. И перед полётом тоже поссорились. Дима человек был красивый и взрывной, на эмоциях психанул и убежал куда-то. А до этого, чтобы сделать мне приятное, договорился с пилотами, что они возьмут меня в корзину, полетать. Мне очень хотелось! Шар уже начал подниматься. И так получилось, что Юлька забралась в корзину вместо Димы, потому что кто-то должен был вести эфир.

Перед каждым важным моментом в жизни вселенная подаёт нам знаки. И если ты достаточно наблюдателен, то можешь их читать. Нам посылаются ответы на вопросы и предупреждения. Другое дело, понимаешь ты их или нет. И всегда, когда что-то случается, человек задним числом вспоминает, что было же вот это и вот это, но ты не обратил внимания.

Я точно помню, что в тот день знаков было много. Запуск был запланирован после обеда. Я успела съездить на молочный завод к рекламодателю. Завод находился за городом, и на обратном пути сломалась машина. Водитель не понял почему, с утра он проверял её перед сложным днём. Всё было нормально. На попутке с какими-то непонятными мужиками добралась до радио, забежала оставить сумку.

В это время на рабочий телефон мне позвонила мама. Вообще в рекламную службу дозвониться невозможно, потому что телефон всё время занят. А мама дозвонилась. Сейчас я этот момент воспринимаю как урок — когда близкий человек хочет с тобой поговорить, ты с ним говори! Поменяться всё может в один день. В одну секунду. Это может быть последний ваш разговор. А тогда я сказала: «Мама, мне некогда, я бегу, мы тут шар запускаем!» — и положила трубку.

Мы погрузились в две машины, со мной был Лёшка Компас-Врубель и Яна, поехали на место запуска. Три раза наш автомобиль проезжал мимо поляны, на которой стоял шар и было очень много людей. Мы их не видели! Звонили ребятам, спрашивали: «Вы где?». Они нам отвечали, что видят, как мы постоянно проезжаем мимо. Но, конечно, мы всё-таки нашли их.

Ощущение полёта, страха и восторга одновременно Олеся помнит до сих пор. Потом она посмотрела вниз  — земля стремительно приближалась. Пилоты сказали: «Сейчас крепко ударит». 17 сентября шар рухнул на землю в 17.00. С тех пор число 17 для Олеси особенное.

То ли шар попал в воздушную яму, то ли порыв ветра откинул его на высоковольтные провода электрических опор, но они моментально перерубили стропы, и купол разорвался. После этого корзина камнем пошла вниз. Юля Козырева не удержалась во время толчка, её выкинуло из корзины. Она погибла. Все остальные спаслись благодаря тому, что, пока корзина падала, в ней образовалось что-то вроде воздушной подушки. После того, как она столкнулась с землёй и ребят уже достали из неё, взорвались баллоны с газом, которые были внутри. На Олесе был любимый пиджачок из синтетической ткани, который вспыхнул мгновенно, когда на него попали искры.

Все, кто находился в корзине, пострадали. Но сильнее всех Олеся. У неё были ожоги 3–4 степени 40 процентов кожи, многочисленные ушибы головы, перелом тазовых костей, рёбер, ключицы, повреждён шейный позвонок. Она абсолютно не помнит боли в тот момент — наверное, потому что мозг всё-таки работает на сохранение человека или стирает воспоминания.

— Когда меня везли в больницу, я пережила клиническую смерть. У меня было ощущение, что я всё вижу и слышу со стороны, — рассказывает Олеся. — Очень необычные ощущения. Вроде, ты здесь, а потом как радио щёлкает или ручка старого телевизора, и вот я уже несусь по какому-то коридору, почему-то ногами вперёд. Мне сложно объяснить это словами. Всё абсолютно другое, ни запахов, ни звуков, какая-то невероятная скорость и никакой физической боли. Просто как будто в теле нет костей. Когда-то у моей мамы была стиральная доска, вот ощущение, будто тебя стирают на этой доске, или трактор по тебе ездит, и твоё тело вращается, но ты при этом ничего не чувствуешь.

А потом раздался такой странный звук, «чпок», и я оказалась в абсолютно другом пространстве. Я об этом когда-то читала в книжках, и мне не подобрать других слов. С одной стороны, тебе кажется, что ты абсолютно везде. С другой стороны, понимаешь, что ты — просто маленькая точка. И всё заключено в этой точке, и она сама повсюду. И тебе кажется, что проходит одна секунда и одновременно вечность. Ты чувствуешь бесконечный свет, но ты сам и есть этот свет. Я не помнила ничего о себе: кто я, что происходит. Мыслей не было. Было ощущение, что я просто есть, и всё. И ощущение, что я там провела огромное количество времени. А потом возникло подобие мысли, желание вернуться, но помнить эти ощущения. Я вновь услышала тот странный звук и голоса врачей: «У неё серёжка расплавилась, давайте резать!».

Насколько мне было комфортно там, настолько некомфортно в реальности. Пусть это будет моя теория, но я знаю, что жизнь не заканчивается, и абсолютно уверена, что человек решает сам, когда ему уходить. Болезнь это, авария или что-то ещё, у нас есть связь с мирозданием, и каждый из нас всё равно решение уйти или остаться принимает сам.

Потом в больнице мы разговаривали с Владимиром Петровичем Поповым, моим лечащим врачом, гениальным  травматологом, хирургом. Он сказал мне, что, когда я лежала в реанимации, тоже периодически отключалась. У меня началась «ожоговая болезнь», во время которой из-за очень большой кровопотери и повреждений могут отказать все органы в один момент.

Попов утверждал, что в таких ситуациях от врачей ничего не зависит. Человек сам решает, жить ему или нет.  У нас здесь, пока мы живы, есть тело, профессия, возраст, но есть и нечто другое. Та самая точка, которую называют по-разному: душа, истинное Я. И вот эта точка — это и есть настоящее. И это настоящее действительно бессмертно. У меня были травмы, несовместимые с жизнью. Но я сама решила, что мне нужно вернуться, а наши желания там учитываются.

Когда в реанимации Олеся пришла в себя, услышала, как по радио звучит объявление, что журналистке нужна кровь первой группы с отрицательным резусом. Она поняла, что речь идёт о ней, перевела глаза и увидела Лёшу и Яну. И в этот момент, в какие-то доли секунды, она кристально ясно поняла, что именно с ними произошло. Что она лежит вся поломанная, что это конец всей прошлой жизни, что это расставание с частью друзей, что это до свидания, здоровье, до свидания, красота, до свидания, работа.

Она на всю жизнь запомнила момент, когда в палату вошла мама. От Зыряновска до Томска добираться тогда нужно было на поезде, который ехал три дня. И билетов, как правило, не было. И в реанимацию к дочери маму пустили не сразу. Сколько сил нужно было иметь, чтобы выдержать это, не известно никому, кроме неё самой. Олеся до сих пор чувствует огромную вину перед мамой за те чувства, которые она испытала, зайдя в палату и увидев своего ребёнка — окровавленное месиво, без уха, с изуродованным телом. Она до сих пор помнит абсолютно спокойное и абсолютно белое мамино лицо. Каждую минуту, каждую секунду этой, уже новой жизни Олеся готова говорить о любви к ней.

Олеся Евдокимова провела в больнице восемь месяцев. Перевозить из-за ожогов её было нельзя. Доктор Попов вёл всех троих: Олесю, Лёшу и Яну. Лёше он придумал и сам сконструировал аппарат для ног. На Олесины операции по пересадке кожи приглашал помогать специалистов из ожогового центра. Но во всём остальном занимался ею сам. Лично.

Тогда, в больнице, она поняла значение слова «тупик». Страшное ощущение, когда нет выхода. Например, перед перевязкой, когда можно кричать, умолять, делать всё, что угодно, но она всё равно состоится.

— О том, что будет перевязка, я узнавала по крикам Лёшки в соседней палате. И я знала, что сейчас придут ко мне. Рассказывать об этом легче, чем проживать, — признаётся Олеся. — Потому что, находясь в той реальности, ты её не оцениваешь. Мама говорила, что каждая перевязка длилась часа четыре. Мне же тогда казалось, что это очень быстро.

Первые проводились под наркозом. Меня отключали. Потом под обезболивающими, но всё равно я теперь знаю, какие бывают градации боли. Есть такие, когда ты теряешь сознание. Или, если мозг у тебя крепкий, то ты в сознании остаёшься, а нервные окончания не выдерживают и ты перестаёшь чувствовать боль. Похожие ощущения, когда приходишь с мороза с голыми руками и под горячую воду их. Но при этом внутри тебя такое электричество, что кажется, будто ты вот-вот взорвёшься.

В больницу к Олесе приходило очень много людей, с поддержкой, подарками, цветами. Она практически не бывала одна. И тогда в её жизни появилась Аня, которую Олеся считает своим ангелом-спасителем. Они учились вместе на журфаке, но в университете почти не пересекались. Аня после учёбы и работы на радио, живя с бабушкой, которой тоже помогала во всем, приходила к Олесе каждый день, почти с самого начала. Её не пугал ни вид Олесиного изуродованного тела, ни запах, потому что он был жуткий из-за некроза тканей, ни окровавленные простыни, которые Аня сама стирала каждый день.

— Она очень добрый и сильный человек. Правильно говорят, что только сильные люди могут быть по-настоящему добрыми, — говорит Олеся. — Аня мне ближе, чем многие кровные родственники. Я могу ей доверить те тайны, которые не могу доверить вообще никому. Наверное, я никогда не смогу отплатить ей за то, что она для меня сделала. Потому что были знакомые, которые приходили, видели меня и больше не возвращались. И я их прекрасно понимаю и нисколько не осуждаю! Это действительно было жуткое зрелище.

Потом пришлось заново учиться ходить. При тех степенях ожогов, которые были у Олеси, кожа сильно стягивается. Попов говорил ей, что при её травмах она должна была быть вся скрюченная. У Олеси этого не случилось. Но мышцы на ногах атрофировались.

— Это был очень важный для меня день. Пришел Попов, сказал: «Всё срослось, давай, вставай!». Помог мне подняться. Я встала на обе ноги и поняла, что не могу сделать шаг, потому что не знаю, как. Теперь я представляю, что чувствуют дети, когда учатся ходить. И это вообще нелегко — шагать, — отмечает девушка. — Попов взял меня за руки и потихоньку потянул на себя. Оказывается, столько мышц у нас работает, когда мы идём! И в тот момент, когда мозг заново осознаёт связь между ним и ногами, ты редкий тормоз. Но это прекрасное ощущение! Сказала ему: «Я сама!». Он согласился, разжал руки, а меня стало заносить назад. И, как в замедленном кино, я увидела ужас в глазах Владимира Петровича, который собирал меня по кусочкам и знает просто каждый миллиметр моего тела. Ужас от того, что сейчас эта его «китайская ваза» грохнется. Он меня удержал. Потом я медленно подошла к окну, а за ним был очень морозный, яркий и солнечный день. И было невероятное ощущение благости.

В этот же день меня покрестили в больнице. Ещё в первый месяц после падения шара Лёше позвонили его друзья из Чикаго, сказали: «Лёша, молись Богу, и всё будет хорошо». А он им ответил: «Да я некрещёный». И тогда они каким-то образом дошли до первоиерарха православной церкви русского зарубежья в Америке, который в это время собирался в Россию, к нашему патриарху. Не знаю, как и кто это решил, но крестить нас приехал отец Василий из Омска. Помню, что мы не платили за это деньги, что отец Василий привёз нам намоленные масла, чтобы смазывать раны. Что перед крещением была исповедь. Что у меня даже был крёстный отец, художник, который расписывал иконы. Ни как его зовут, ни что с ним теперь, я не знаю. Очень хотелось бы его найти. И ещё помню, что светом в этот день было залито абсолютно всё.

Самые главные испытания начались спустя восемь месяцев, уже после выписки из больницы. У Олеси было ощущение, что она родилась там, привыкла к больничному образу жизни и абсолютно забыла, как существовать в социуме. Не было работы, не было друзей. Постоянное ощущение вакуума. Да, рядом оставалась Анечка, но у неё тоже была своя жизнь. Тогда  Олеся перенесла несколько пластических операций, правда, ухо восстановить так и не удалось.

Два года она находилась в состоянии, как будто от жизни её отделяет стекло. Иногда становилось настолько тяжело, что приходили мысли о самоубийстве. Но она не могла так поступить с мамой, которая в то время тяжело заболела сама. Вместе они преодолели и это.

Возможно то, что за всё время после трагедии с воздушным шаром с Олесей ни разу не работал психолог, позже привело её к тому, что она сама стала искать выход из этой ситуации. Заниматься духовными, энергетическими практиками. На одних курсах было задание — выйти и показать свой самый большой страх. Для неё это была открытая одежда. 

Тогда, перед выполнением этого задания, она пришла в магазин, выбрала футболку с коротким рукавом и двадцать минут стояла в ней перед зеркалом в примерочной. Потом  обратилась к продавцу с просьбой — срезать товарный ярлык с плеча. Увидела, как у той меняются глаза. В этой же футболке и ушла из магазина. Правда, для храбрости надела тёмные очки. Самым сложным было принять себя и отношение к себе посторонних людей.

— Сейчас иначе всё. Недавно приезжала знакомая, которая учится то ли в Ирландии, то ли в Норвегии. Увидела мои руки и спросила: «О! У тебя такое прикольное шрамирование. Где делала? Сколько стоит?». В Европе некоторые делают себе шрамирование специально. «Почти бесплатно обошлось», — ответила я. Сейчас для меня то, что я научилась принимать внимание посторонних и себя — предмет некой внутренней гордости, личное достижение, — говорит Олеся. — Может быть, именно поэтому я и в Турцию поехала работать аниматором, где ходила в очень коротких шортах и в очень открытой майке.

Со мной там работали британцы, они абсолютно другие. У нас всё-таки отношение к людям не таким, как ты, в большей степени негативное. Я не знаю, почему. Может быть, это тоже какой-то вид страха. А эти ребята относились ко мне как к равной. И я себя там ощущала более свободной, чем дома. Раньше я расстраивалась из-за косых взглядов, некорректных вопросов посторонних людей, воспринимала это агрессивно. А сейчас отношусь даже с юмором — для меня это неважно.

Снова карате начала заниматься. Врачи справку для разрешения занятий долго не хотели давать, но я всё равно добилась. Дозанималась до жёлтого пояса. Как-то встречались с Поповым, и он сказал: «Олесь, если бы ты не делала всего этого, ты бы до сих пор на инвалидности оставалась».

Сегодня передо мной остро стоит другой вопрос. Каждый сам решает для себя, зачем он живёт. Для меня ответ в том, что человек рождается, чтобы реализоваться. Абсолютно все талантливы. Но у кого-то талант мыть посуду, и он кайфует от этого, кто-то музыку сочиняет, картины пишет, кто-то дворник прекрасный. А я пока в поиске.

И ещё, жизнь иногда непостижимым образом восстанавливает нас в правах. Когда я лежала в больнице, над моей кроватью на стене висели мои фотографии до «шара». А со мной потом в палате лежала женщина, которая мне... завидовала. Я даже кружку холодной воды ей на голову однажды вылила, потому что она провод от моего радио перерезала, чтобы я его не слушала.

И пришёл кто-то меня навестить, и фотки эти на стене мы рассматривали, и этот человек говорит: «Какая ты красивая, как фотомодель!». «Ну, теперь уж точно не фотомодель», — сказала эта женщина. Я тогда очень расстроилась и заплакала.

А спустя время, уже после переезда в Кемерово, в 2007 году, во время сдачи номера журнала «Дорогое удовольствие», где я работала журналистом, выяснилось, что забыли сделать фотосессию с обувью. И мы сняли меня. Мои ноги! С которых пересаживали кожу. И не только фотографии ног были в журнале, фотографии моего лица тоже в нем появились. Я тогда вспомнила ту женщину и её слова про то, что «теперь-то уже точно не фотомодель».

Три года назад я увлеклась театром. Сначала занималась актёрским фехтованием в студии актёрского поединка «Виват» у Фёдора Бодянского, артиста Театра для детей и молодёжи. Благодаря этому познакомилась с его женой, Мариной, она предложила мне позаниматься в театре пластики Гротеск А. Я не знала, что это такое, но на всякий случай сказала: «Да, хочу!». Пришла и через три недели вышла на сцену в спектакле «Я люблю тебя» по пьесе Жана Кокто «Человеческий голос». Так получилось, что одна из актрис не смогла играть, и режиссер Евгений Белый взял в новую постановку меня.

Во время того, первого выхода на сцену Олесе казалось, что все слышат, как бьётся от страха её сердце. Отпустило только после слов Фёдора: «Не ожидал!». Так она пережила свой первый актёрский опыт. Позже прошла отбор в театр-студию «Раёк». Для неё это был безумный год. Фехтование, театр «Гротеск», театр-студия «Раёк», основная работа в журнале. Безумный и самый кайфовый одновременно!

Годом позже  поступила на факультет «Режиссура любительского театра» в Кемеровский институт культуры. И ей очень польстило, когда она услышала мнение профессионала о том, что с её лицом надо было идти не на режессуру, а на актёрский факультет.

В 2016 году художественный руководитель «Райка» Сергей Сергеев предложил ей поставить спектакль «Костик» по пьесе Марии Эшкинд-Огневой. Недавно состоялась его премьера в малом зале Театра для детей и молодёжи. Олеся была рада, что зрители аплодировали стоя.

Сейчас она мечтает о кино и понимает — чтобы эта мечта сбылась, нужен большой город. Что она отдала Кемерову всё, что могла, и всё, что могла, взяла для себя. Пора дальше. Может быть, это будет Москва. Хотя любимый город Олеси — Лондон.

— Знаешь, у каждого места есть своя энергетика, и энергетика Лондона очень моя. Он сумасшедший, нелогичный, прекрасный! Я там сначала кольцо серебряное нашла, которое мне абсолютно подошло, потом серёжку, для своего единственного уха. Я там встретила 2015 год. 

Как утверждает Макс Фрай: «Все твои желания исполнятся. Рано или поздно. Так или иначе». Олеся это знает и признаётся, что где-то в глубине неё дремлет перфекционист, который, может, и мешает в каком-то смысле, но он же заставляет всё делать по максимуму. «Иначе зачем тогда жить?» — говорит она.  И, помолчав, добавляет: «А вообще, мой самый главный талант в тех людях, который меня окружают. Они — самые лучшие! И я благодарю их за это!»

 

19 января 2017
0

Расскажи подругам

Читайте также

Читай самое вкусное

Комментарии

Скажи, что ты думаешь

Сейчас обсуждают

Давайте дружить