Вход
Клик - клик! Сообщение!
Сорока
Планета Шахмардан

Планета Шахмардан

Мужчины

О судьбе, искусстве и вечности души

Фотографии Георгия Шишкина и из личного архива Камрана Шахмардана

Когда режиссер Камран Шахмардан год назад поставил на сцене Кемеровского драматического театра спектакль «Беккет», сразу стало ясно — в Кемерове появился необычный человек.

Потом были «Записки из мертвого дома» Ф.М. Достоевского, «Женитьба» Н.В. Гоголя. В конце октября состоится премьера «Макбета» Шекспира. Ни один из спектаклей Шахмардана не оставил публику и критиков равнодушными. Его спектакли обсуждают, они заставляют думать и высказываться.

В 22 года юноша из Баку стал гражданином Финляндии. Через три года открыл там собственный театр «Black and White». Позже создал международный театральный фестиваль с тем же названием. В Финляндии считают Камрана и его творчество — своим культурным достоянием.

Камран встречался с Далай-Лама и никогда не расстается с четками, которые тот подарил ему. Он не раскроется перед вами сразу, хотя после первого же общения вам будет казаться, что вы знаете его давно. Он будет смеяться, зажигательно шутить, балагурить, вам и в голову не придёт, что этот человек способен на глубочайшую грусть.

Камран Шахмардан — планета, которую можно открывать постоянно. Он очень разный. «Меня много» говорит он про себя и это чистая правда. Никогда нельзя с точностью сказать, что ещё можно нового узнать об этой планете.

Философия жизни Камрана сложна, но понятна. Успешен, отличный отец, состоятельный человек, талантливый режиссер и руководитель собственного театра. Но он ни на секунду не перестает чувствовать как вечность дышит с ним рядом.

В его теле живет душа, которой не одно тысячелетие. Во всяком случае, складывается такое ощущение, когда говоришь с ним на серьезные темы. А потом в один миг лицо может озариться улыбкой, и появится Камран, которому по-прежнему 21 год , веселый и хулиганистый, способный на глупости и ошибки. Хотя вы можете всё это узнать сами.

— Камран, когда стало понятно, что ты человек творческий?

— Есть люди, которые выбирают профессию, а есть, которых профессия выбирает сама. Так получилось, что учась в музыкальной школе по классу скрипки у великого учителя Ефима Зимберштейна в городе Баку, я попался на глаза первой женщине-режиссёру Азербайджана Гюльбаниз Азимзаде. В итоге снялся в главной роли в её фильме «Шкатулка из крепости». Кстати это был первый детский детектив Советского Союза. Мне было тогда 7 лет. До 15 лет снялся ещё в девяти картинах в главных ролях: «Рыцари черного озера» Энвера Аблуча, «Заводила» Ефима Абрамова, «Сигнал с моря» Джейхуна Мирзоева и других.

И каждый раз, когда за мной приходили на уроки отпрашивать на съёмки, директор школы в сердцах кричал: «Негодяи! Оставьте ребенка, он же будет недоучкой!» Моей маме действительно приходилось нанимать учителей и подтягивать меня по разным предметам.

Скажу так, я своего детства не помню, не помню учебное время, не помню футбол на улице. Помню, что работал на съемочной площадке, и моим друзьям было от 20 до 60 лет. Я не жалею! Потому что, всё, о чем мог бы мечтать полноценный ребенок, мне давало кино и киностудия. Меня любили, меня баловали. Я, конечно, не успел подурачиться в детстве, но я получил очень много интересного в плане творчества, в плане дружбы со взрослыми людьми, в плане отношения к себе. Да и вообще, мировоззрение очень сильно менялось. Мне уже было скучно со своими сверстниками, если честно.

— То есть ты съемки в кино осознавал именно как работу, как дело?

— Да. Кроме опыта, кино приносило мне и моей семье средства для существования. В 79-80 годах за съёмки в «Шкатулке» я получил 5 000 рублей. В то время на эти деньги можно было купить машину или однокомнатную кооперативную квартиру.

— Маленький мужчина, который зарабатывает деньги ...

— В 10 лет я потерял отца. И дома у меня были сестра, мать и бабушка. Их нужно было поддерживать, я всегда чувствовал за них ответственность. Тем более после его смерти мама ещё должна была доучиться, чтобы получить профессию врача.

Конечно, это имело большое значение, что я стал зарабатывать. На меня смотрели как на кормильца.

— Как ты оказался в Финляндии?

— Когда возможности играть в кино уже не оставалось, я решил сублимировать свои кино-идеи через театр и отправил документы на режиссёрский факультет Стокгольмского университета культуры и искусств (Швеция), и бог улыбнулся мне — я поступил, стал учиться. Там встретил Катри, мы поженились, и я уехал жить в Финляндию.

— По сути, эта страна стала для тебя второй родиной?

— Да. Это так. Уже 18 лет там живу.

— Менталитет восточного и северного человека — две большие разницы. Трудно было привыкать?

— Первые три года было очень тяжело, потому что нужно было изучать язык, не было социальной жизни, не было работы. Ты фиг знает где, далеко от Родины, где твои корни, семья, близкие друзья. Пришлось всё начинать с нуля.

— Сколько лет тебе тогда было?

— Я был очень молодой, мне было 22 года.

— Ну, может, молодому и проще. Сейчас было бы намного тяжелее врастать.

— Наверное...

— А есть азербайджанская диаспора в Финляндии?

— Есть, но ты знаешь... Я сам для себя отождествляю диаспору. Я считаю, что каждый азербайджанец должен быть примером. Для этого не обязательно собираться вместе. Я вообще не люблю массовость.

— То есть тебе достаточно тебя?

— Да. Я люблю Азербайджан, я не потерял связь со своей страной, у меня там родные, мама, сестра, у меня там дом. Как только возникает возможность, я еду в Баку и провожу там время. У меня нет ностальгии по Баку. Я легок на подъём — сел в машину, поехал в аэропорт, купил билеты и через два часа уже там. Не успеваю ностальгировать.

— Счастливый...

— Я стараюсь ни от чего и ни от кого не зависеть, единственное от чего я зависим — это Чинара, моя дочь. Сейчас ей 13, и я должен быть с ней чаще, больше своего внимания отдавать. Мы общаемся каждый день по скайпу, если я в отъезде. Каждый день я желаю ей спокойной ночи. Для меня она — единственное, что есть на свете.

Всё остальное зыбко. Материальное я вообще не беру во внимание, хотя это тоже важная часть жизни. Но всё это приходящее и уходящее. У нас были миллионы в Баку, и что осталось? Всё национализировали, и мы начали с нуля. Нет большей ценности на земле, чем дети.

— Но, есть мнение, что дети тоже нам не принадлежат, что они совершенно отдельные люди.

— Не знаю, я очень люблю свою дочь и у нас особая связь, которая дает мне возможность чувствовать тепло своего дома и семьи. И я думаю, что если бы её не было, я бы вообще к жизни относился совершенно по-другому. А так растет родной мой человек, светлый, чистый, добрый и, самое главное, красивый, как в душе, так и внешне.

— Расскажи про свой театр «Черное и белое».

— У меня не было выбора, я должен был создать свой театр. Идей было очень много. Они требовали своего выражения, помню время, когда я писал буквально в стол. И мне повезло, я получил фактически обанкротившийся театр, собрал новую труппу из молодых артистов, и после трех спектаклей мы прошлись почти по всем театральным фестивалям Европы. Получили два гран-при, нас заметили городские власти.

— Сколько сейчас лет театру?

— 15. Театр городской. Мы получаем заработную плату от города, а все остальное — декорации, костюмы и так далее, за счет входных билетов.

— Тебе кто-нибудь помогал его создавать?

— Мне очень помогала жена, Катри. Она лингвист, кандидат наук. Помогала с переводами пьес, текстов. И надо отдать ей должное, она очень многое сделала для меня. Для моего роста и становления в этой стране.

Я первый иностранец, который делает профессиональный театральный фестиваль в Карелии. До меня ни одного профессионального театрального фестиваля там не было. Мой театр был принят финским зрителем. Хочу сказать, что моя жизнь в Финляндии удалась. Мне хорошо там.

Я, наверное, уже говорил тебе, что есть психически больные люди, а есть душевнобольные. Я отношусь, как князь Мышкин, именно к душевнобольным. Тот в свое время уехал лечиться в Европу, а я уехал лечиться в Финляндию. Вся Финляндия для меня — это большая, комфортная психиатрическая больница.

— Спокойно, размеренно, тихо...

— Ну, ты же знаешь, меня всегда много! Мне необходимо отдавать, просто необходимо! Энергетические вампиры мне нужны. В Финляндии я отдаю, а они принимают. Вот и происходит баланс (смеется).

— Я просто представила, если бы нас всех туда...

— Мы бы стали угрозой (улыбается). Кстати так раз в год и происходит, когда мы собираемся на фестиваль, получается такой грандиозный театральный праздник. Всем нравится (смеемся).

— А какие спектакли в основном ты там ставишь?

— Я ставлю то, что считаю нужным. В отличие от российского репертуарного театра у меня всё по-другому. Я имею возможность выбирать тему и строить репертуар сам. Что душа велит, что зрителю хочется. Но никогда не иду у зрителя на поводу.

— Но ведь это очень тонкая грань, идти на поводу у зрителя и понимать, что ему нужно. Мне вот очень это интересно, как она, эта грань, определяется?

— Знаешь, я думаю нужно всё-таки прислушиваться к зрителю и задавать ему тон. Вести его за собой. И воспитывать.

— Вкус воспитывать?

— Своего зрителя воспитывать. Каждый театр должен воспитывать своего зрителя. И ещё... Общество должно делать запросы театру, ставить вопросы перед театром. И театр должен мгновенно, фактически как открытый нерв на ногтях, реагировать на общество. Обществу сейчас, к сожалению, нужно простого.

Вот в 60-е годы была нужна Таганка, и «Гамлет» нужен был с Высоцким. Потому что время Гамлетов было! Само общество давало запрос: «Дайте нам Гамлета! Дайте нам революционера! Дайте нам Че Гевару!». Стране необходима была культурная революция, потому что был застой. И сейчас общество снова спит в этом застое. Поэтому ему хочется комедий, развлекаловки.

— Подушечки, я это так называю. Подушечка под голову, под спинку, под ещё что-нибудь...

— Да-да. Зритель не хочет думать.

— Как тебе кажется, почему это происходит?

— Это такие волны. Искусство можно сравнить с растением. Его нужно выращивать, следить за ним, ухаживать. Когда ему света не хватает, не хватает тепла и влаги, оно вянет. Общество сейчас не следит за искусством. Другой запрос. Время Гамлетов ушло.

— Поэтому ты ставишь Макбета в театре драмы у нас?

— Да. Все серое вокруг. Все разваливается, хотя, кажется, что держится. Я сейчас говорю про весь мир. Вроде бы есть порядок. Вроде бы... И появляется диктатор. И он говорит массам: «Сукины вы дети, вам нужен порядок? Вот вам порядок!» И они просят его: «Мы не хотим больше колбасы! Дайте нам железный кулак». Именно в такое время приходит божие наказание, приходит Сталин или Макбет и говорит: «Жрите кровь!»

Сейчас время масс и Макбетов. Когда предательство вокруг, когда гибнут люди, когда меняется геополитика во всем мире, когда массы пытаются буквально вершить судьбы. Не отдельно взятые личности, не небожители, которые приводят нас или к несчастью или к счастью.

В этом спектакле я рассказываю историю одного диктатора, рассказываю о его трагедии. И пытаюсь его даже как-то оправдать, потому что вокруг масса, которая его вознесла, а потом сама же и съела. Но это истина.

Мы сами «сочиняем» своих диктаторов. Придумываем для себя Макбета, но мечтаем о свободе. А свобода сейчас возможна только в том случае, если каждый из нас будет спасать свою душу. Каждый из нас в отдельности, массово спасать душу невозможно. Или, по крайней мере, можно прислушаться к своей совести. Если не верите в душу — послушайте свою совесть. Потому что совесть — это язык души.

— Вокруг столько реальных историй про эту массовую бездушность. Я воспринимаю это как духовную деградацию.

— Это самое страшное, когда человек, имея душу, не общается с ней. И она в нем буквально замерзает, с годами становится самой ядовитой частью его существа. Знаешь, в океане есть льдины, очень древние, им много-много тысяч лет, они уже даже не белые, они желтоватые. Я недавно смотрел фильм о них. Это потрясающе! Они, оказывается, самые ядовитые на земле! Кусочек этого льда легко может убить.И также душа, когда она замерзает в нашем теле, она начинает нас убивать.

Помнишь, Кая, которому попала льдинка в глаз, и сердце его замерзло, и душа тоже? Так люди становятся бездушными и несчастными. И это съедает их изнутри. И смотришь, вроде люди, а на самом деле живые трупы.

— Что тебе не дает отравиться?

— Я тороплюсь жить! Страдать, любить, драться, плакать. И быть честным хотя бы с самим собой. Всему миру я, конечно, не могу помочь, но самым близким и себе самому могу. Я сейчас не хочу представиться тебе чистым или святым. У меня много своих грехов, и, конечно, я пытаюсь замолить их сам и сам за них отвечаю перед Богом.

— Театр помогает тебе в этом?

— Моя жизнь — это покаяние на сцене. Когда меня спрашивают, хожу ли я в церковь или храм, я отвечаю: «Зачем? Я каждый день общаюсь с богом на сцене. Я каюсь».

Я очень верующий человек. Просто для меня религия и Вера очень разные вещи. Я верю в божественное, верю в Бога, в Его начало. Я верю в человека, каким бы он не был негодяем. Только человек мог создать «Дон Кихота», только человек может быть матерью, которая рожает и спасает своих детей в этом мире, и только мы, люди, которые знаем, что умрем, боремся за вечность.

— Мало кто об этом так откровенно говорит, спасибо тебе. Как ты относишься к критике в свой адрес?

— А я вообще стараюсь её не слушать и не реагировать. Знаешь, как Пушкин говорил: «Не дай мне Бог сойти с ума». Я надеюсь, когда почувствую, что у меня уже маразм, или я уже иссяк, просто спокойно и тихо уйду из искусства. Но пока я полон сил и мне есть, что сказать, я буду говорить и буду делать так, как считаю нужным!

— Как считаешь, режиссер должен быть диктатором?

— Да, любой режиссер — диктатор. Хотя я стараюсь искренне любить своих артистов, но без диктатуры в театре невозможно. Я с годами это всё больше и больше понимаю. Иначе просто не будет театра. Но театры бывают разные. Когда он маленький, может быть и демократия, но когда ты руководишь махиной, ею надо управлять, иначе все развалится.

В театральном коллективе же как, каждый талантлив, каждый имеет свои зубы, ведет свои подковёрные игры и так далее.

— Как ты с этим справляешься?

— Ну, посмотри на меня! Мне 42 года. Я весь седой. Попили мою кровушку (улыбается). Но стараюсь любить и понимать каждого в отдельности. Есть среди артистов ужасно сложные люди, но если не я их полюблю, то кто? И для меня театр начинается с актеров. Я всегда говорю своим артистам — вы и есть театр, вы заполняете его собой. Уважайте себя и знайте себе цену.

— Были ещё творческие люди в твоей семье?

— Нет, у меня все в основном с папиной стороны — фабриканты, с маминой стороны —доктора.

— То есть ты первая ласточка...

— Да. Надеюсь и последняя. Не хочу, не желаю, чтобы Чинара выбрала профессию актрисы, например. Эта профессия — колоссальная зона риска. Из 100 актеров, только один или два достигают успеха. Ужасно сложная, неблагодарная, зависимая профессия. Актер всю жизнь зависит от мнения режиссера, продюсера, директора, того же критика, зрителя. Это очень тяжело! Пожелать своему ребенку я бы этого не хотел!

— А тебе не кажется, что эту профессию выбирают люди, склонные к некоторому эксгибиционизму?

— Некий эксгибиционизм души у них есть. Но это не удовольствие. Им тоже нужно отдавать, иначе они сходят с ума. Это некая форма общения с богом. Когда актер выходит на сцену, невидимые струны связывают их напрямую. И чем откровеннее и честнее он работает, тем плотнее идет контакт со зрительным залом. Артист как проводник, переводящий силу от космоса к зрителю. И он все пропускает через себя, через свою призму и, добавляя своё, отдает это.

Театр — это же живое! На сцене стоит живой человек, дышит душой, отдает свою энергетику. А зрителю именно этого не хватает, потому что наш век — век одиночества. Когда среди миллиардов людей мы всё равно одиноки. А тут, в театре, ты задаешь вопросы, и артист пытается тебе на них ответить. Мне кажется, что пока живет человек, будет существовать театр.

— Всегда получается создать то, что так красиво в голове?

— Я никогда на 100% не смогу сказать, какой спектакль сделаю — удачный или нет. Мы в лаборатории, понимаешь? Спектакли бывают удачные сразу, а бывают такие, которые растут годами.

Для меня важно сделать такой спектакль, чтобы зритель смог через него сопереживать. Смог реанимировать свою душу. Душа должна страдать, только тогда она живет.

— Обязательно страдать?

— Необходимо! В противном случае мы становимся идиотами. Как пациенты психушки, накачанные таблетками. Будем сидеть и улыбаться радужным иллюзиям.

— А есть предел страданиям?

— Не знаю, вот моим страданиям предела нет. Когда я вижу, что творится вокруг, когда люди умирают на Украине или в других местах. Когда в наше время дети гибнут от голода! Вот как-то мне не хочется веселиться и хохотать.

Да, ты знаешь, я — хулиган! Я иногда могу напиться и искусственно создать с друзьями эту ауру праздника вокруг себя. Потому что душа иногда нуждается в допинге. Но испытывать счастье, когда в мире горе — я не могу. Моя душа солидарна с этим миром. Я не готов быть счастливым в мире, когда он такой.

Гамлет говорил: «Весь мир — тюрьма». А я скажу — наши души томятся в этой тюрьме. А в смерть я не верю. Верю в вечную жизнь души.

16 октября 2014
3203
0

Расскажи подругам

Читайте также

Читай самое вкусное

Комментарии

Скажи, что ты думаешь

Сейчас обсуждают

Давайте дружить